- Они опять идут, - сказал брат, и мы притаились у открытой балконной двери, откуда можно было незаметно наблюдать за улицей. По правде сказать, это была не улица, а просто просёлочная дорога, превращавшаяся в непогоду в настоящее болото.
Она тянулась на два километра – из города до нашего имения – мимо хуторов и полуразрушенных стен еврейского кладбища. Окружённого тополями, в растрёпанных ветром кронах, где устроили свои гнёзда сычи и вороны.
Наш отец одинаково далёк и от христианства, и от нацистских взглядов. Партийный билет он получил одновременно с местом в опекунском комитете Восточного Вертегау, куда его направили на основании его образования, но всё – таки, прежде всего из-за нехватки соответствующих специалистов. Отец ненавидел бесплодные дискуссии и любил покой, но этот покой нарушался уже третью ночь подряд, несмотря на все его дипломатические способности.
Виной тому была его фамилия. В нашем не таком уж большом городе было много семей с фамилией Хирш, наверное, около двадцати. После каждого дождя над деревьями разных магазинчиков и мастерских проступали их фамилии, закрашиваемые новыми немецкими владельцами. В ноябре 1939 года отец заказал себе в ателье Хирша теплое пальто на зиму, так как приходилось много ездить по служебным делам в открытых санях. Тогда ещё не было официально разрешено делать заказы у евреев и, узнав его фамилию, как потом выяснилось, приняли за своего, за еврея, которому удалось устроиться под крылышком оккупационных властей.
Два раза он уже их отсылал, но они пришли снова. В темноте безлунной ночи мы не могли их видеть и только слышали приближающееся бормотание, похожее на шум ручья, текущего через плотину.
- Молятся, - прошептал брат.
- Думаешь?
- Точно.
Когда они проходили под самым балконом и заворачивали во двор, на их кафтанах, на груди и спине, были заметны желтые звёзды с надписью « еврей». Первым шёл мужчина с длинной седой бородой и такими же пейсами.
Это был глава еврейской общины, бывший аптекарь Исраэль Треппенгелендер – его предкам не повезло, когда в конце XVII века Галиция была присоединена к Габсбурской империи и, вышел указ, обязывающей всех евреев принять немецкие фамилии. Евреи теперь жили в старых, полу разрушившихся домах в городском гетто, куда свозили их из окрестностей, так что несчастных там собралось, как сельдей в бочке. Покидать гетто, было запрещено, но охранники, которые должны были следить за ними, предпочитали проводить время за игрой в карты в караульном помещении. Когда утром, после первого посещения мы спросили отца, зачем приходили ночные гости, отец ответил уклончиво. Мол, это не ваше дело, нам лучше заняться, наконец, учёбой, а не шпионить за ним. И вообще, дети должны ночью спать, и точка!
Как и в обе предыдущие ночи, мы прижали уши к полу – кабинет отца находился прямо под нами. Говорил Исраэль Треппенгелендер:
- У нас ещё осталось золото и драгоценности – всё это будет вашим, если вы сделаете так, чтобы гетто не огораживали забором. Ведь если это случится, все мы погибнем.
Мы слышали, как отец ответил глухим голосом:
- Идите домой, люди, я не скажу вам ничего нового. Могу только повторить: даже если бы я хотел, я не мог бы вам помочь. Приказ есть приказ.
Кто – то тяжело вздохнул, а еврейский старейшина заговорил горячо и взволновано:
- Не берите на себя такой грех. Вы должны нам помочь, если хотите быть оправданным перед Богом. Мы знаем, что вы один из нас, ведь вы из семьи Хиршей, которые живут от Риги до Лемберга. Вы не можете помочь всем, это мы тоже знаем, но спасите хотя бы по одному ребёнку из каждой семьи, чтобы было поклонение Господу, продолжающееся уже тысячелетия, не прерывалось. Чтобы оставшиеся в живых сыновья могли прочесть кадиш, по своим отцам и отцам девушек, которых они возьму себе в жёны. Не бойтесь – то, что мы знаем, мы унесём с собой в могилу. Знающие не говорят.
Какое-то время было тихо, а потом послышался голос нашего отца, который звучал как-то странно, незнакомо:
- Почему же вы не договариваете? Мне знакома эта старая китайская поговорка, Там дальше сказано: …а говорящие не знают. Вот мой паспорт, и там написано, что я родился в Ютеборге, провинции Бранденбург. Читайте сами.
- Он может быть фальшивым. Есть очень хорошие подделки. Хотя возможно, что кого нибудь из Хиршей и занесло в Германию. Я обращаюсь к совести одного из сыновей нашего народа – будьте милосердны.
- Я уже сказал, я не еврей, и я не могу помочь вам. У меня связаны руки. Вами занимается лично комиссар округа, и вы это знаете
Почему же вы приходите ко мне?
- Пусть Бог простит вам ваше жестокосердие,- голос Исраэля Треппенгелендера был печален.
Потом послышалось шарканье ног, и двери дома закрылись. Мы вспомнили, как ровно год назад нас выгнали из школы, потому, что у нас не было свидетельства об арийском происхождении. Тогда родителям потребовалось три месяца для изнурительной переписки и многочисленных поездок на родину, прежде чем директору школы была представлена наша родословная по обеим линиям аж до тридцатилетней войны. Дальше, к сожалению, её проследить не удалось, так как во время войны сгорели церковные книги.
На следующее утро, на основании приказа по округу, гетто в нашем городе – как несколькими месяцами раньше во всех больших городах – было огорожено тремя рядами колючей проволоки на двухметровую высоту. Единственный выход, он же вход, охранялся днём и ночью. Для многих евреев уже тогда это был смертный приговор. Не имея своих продуктов, они были лишены единственной возможности покупать их у польских торговцев и крестьян, ежедневно приходивших в гетто. Продовольственных карточек евреям не полагалось. По распоряжению комиссии округа они получали лишь несколько возов кормовой картошки или свеклы и столько же торфа для отопления своих жилищ. Для трёх тысяч человек – это капля в море. К тому же несчастных всё прибывало и прибывало. В конце концов, в переполненное гетто согнали евреев из половины округа.
Они находились там ещё целый год, в течение которого треть заключённых умерла. В пасхальную неделю 1942 года гетто в нашем городе было ликвидировано. Часть евреев увезли в открытых грузовиках, а остальных – основную массу – угнали пешком, прямо так кто в чём был и без вещей. На рассвете, их как обычно, выстроили на рыночной площади, чтобы сделать перекличку. Люди ничего не подозревали и не были собраны в дорогу.
Отец запретил нам в тот день выходить из дому. Мы всё- таки отправились в город. Лучше бы мы этого не делали, лучше бы послушались отца. Теперь нас до самой смерти будет преследовать та страшная картина: колонны оборванных, истощённых людей, крик детей, жалобные стоны стариков, рыдания матерей и отчаяние мужчин. Ничто не сотрёт из нашей памяти эти лица, лица людей, которые уже тогда знали то, что нам стало известно только спустя годы после войны – что путь лежал в лагерь уничтожения.
В последующие дни полиция провела в гетто обыски. Все найденные ценности были конфискованы, а еврейское имущество свезено в польский костел, откуда немецкие переселенцы и поляки могли брать себе всё, что им было нужно. После этого гетто было до основания сожжено.
В памятный день за ужином мама спросила:
- Куда же они повели их без вещей и без еды?
И отец, глядя в свою тарелку, ответил:
- Забудь об этом. Мы сделали всё, что могли, больше им ничем нельзя было помочь.
После этого за столом стало так тихо, что можно было бы услышать звук упавшей на пол иголки.

Рената Шпрунг « КТО ПОСЯГАЕТ НА МОЙ НАРОД…»