Ему было всего 35 лет, и он не знал, что смерть его — при дверях. Однажды на пороге его дома появился человек во всем черном, лицо его скрывала черная маска. Он принес деньги и заказал написать для него заупокойную мессу, «Реквием».

«А! Ты сочиняешь Requiem? Давно ли? — Давно, недели три. Но странный случай… Не сказывал тебе я? — Нет. -Так слушай. Недели три тому, пришел я поздно домой. Сказали мне, что заходил за мною кто-то. Отчего — не знаю, всю ночь я думал: кто бы это был? И что ему во мне? Назавтра тот же зашел и не застал опять меня. На третий день играл я на полу с моим мальчишкой. Кликнули меня; я вышел. Человек, одетый в черном, учтиво поклонившись, заказал мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас и стал писать — и с той поры за мною не приходил мой черный человек; а я и рад: мне было б жаль расстаться с моей работой, хоть совсем готов уж Requiem. Но между тем я… — Что? — Мне совестно признаться в этом… — В чем же? — Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек. За мною всюду как тень он гонится. Вот и теперь мне кажется, он с нами сам-третей сидит…»

Здесь Пушкин ничего не придумал, это реальный эпизод последних дней Моцарта. Но в прозе жизни, как это обычно бывает, оказалось все довольно просто и даже несколько пошловато. Незнакомцем, напустившим на себя такую таинственность, был некий граф Вальдегг-Штуппах, который, судя по всему, намеревался выдать купленную им музыку за свою (граф «тоже» пописывал…). Но фарс обернулся трагедией — внезапная, неожиданная, безвременная смерть Моцарта придала этому случаю символический, мистический (как модно сейчас говорить, «готический») смысл. И ведь, действительно, получилось так, что Моцарт написал заупокойную мессу по самому себе…

Но над Requiem больше двух веков витает еще одна легенда — убийство Моцарта. Пушкин заставил слушать эту мессу его отравителя:

«Слушай же, Сальери, мой Requiem… Ты плачешь? — Эти слезы впервые лью: и больно и приятно, как будто тяжкий совершил я долг, как будто нож целебный мне отсек страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы… Не замечай их. Продолжай, спеши еще наполнить звуками мне душу… — Когда бы все так чувствовали силу Гармонии! Но нет: тогда б не мог и мир существовать; никто б не стал заботиться о нуждах низкой жизни; все предались бы вольному искусству. Нас мало избранных, счастливцев праздных…»

Действительно, ходили тогда глухие, но упорные слухи о «завистнике презренном», о Сальери-отравителе… Но это вряд ли. Сомнительно, чтобы прекрасный композитор, учитель Шуберта, Листа, Бетховена и Мейербера был способен на такое. Он вполне достойно прожил еще 35 лет после смерти Моцарта и умер на попечении санитаров сумасшедшего дома. Ну, и что ж, что не был он гением — не всем же…

Неподтвержденность слухов не помешала нескольким поколениям музыкантов составить настоящий «заговор молчания» вокруг Сальери. Они его почти не исполняли — быть может, оттого, что многим из них, способным или даже талантливым, слишком хорошо были знакомы терзания, обуревавшие душу пушкинского героя:

«Кто скажет, чтоб Сальери гордый был когда-нибудь завистником презренным, змеей, людьми растоптанною, вживе песок и пыль грызущею бессильно? Никто!.. А ныне — сам скажу — я ныне завистник. Я завидую; глубоко, мучительно завидую. — О небо! Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений — не в награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений послан — а озаряет голову безумца, гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!..»

Но вся проза жизни, все сплетни и слухи уходят, вдруг исчезают, когда под сводами соборов вздымается органом «воздушная громада» моцартовского Реквиема. «Requiem aeternam dona eis, Domine» — «Вечный покой даруй им, Господи» — эта высокая латынь зазвучит скоро в иерусалимском аббатстве Дормицион и в хайфской церкви св. Иоанна. Билеты можно купить здесь